|
Золотистые, густые, не стриженные волосы — она была Русская и твердо, съ детства, — вероятно, еще отъ старой няни, — усвоила, что стриженыя косы — позоръ, — были уложены красивыми блестящими волнами. Запахъ каленыхъ щипцовъ и жженой бумаги — свидетель ея парикмахерскихъ работъ — примешался къ запаху щей и аромату духовъ. Она и надушиться не забыла. Коричневый «tailleur» упруго облегалъ молодое сильное тело. Изъ подъ распахнутой жакетки видна была розовая шелковая блузка въ нежныхъ складкахъ. Чулки и башмаки были въ тонъ костюму. На руке были надеты золотые часики, и на тонкой цепочке болтался полковой жетонъ. Она была хоть сейчасъ въ Петербургскую гостиную. На лице ея было: — «не смотрите на насъ, что мы тутъ сами стряпаемъ и курятники чистимъ, мы не опускаемся».
Пиксановъ былъ сдержанъ и серьезенъ. Онъ ревновалъ капитана Немо къ Ранцеву. Его, Пиксанова, Немо пикогда не бралъ съ собою, а съ Ранцевымъ проездилъ до ночи. Онъ старательно говорилъ о «постороннемъ»: — Русскихъ семянъ нигде не достану. Укропъ, положимъ, получилъ. Но огурцы?… Корнишоны, это совсемъ не то, что наши Нежинскiе сладкiе огурчики. A ихъ длинные змееобразные гиганты!.. Для чего плодить ихъ?… какая логика? — У насъ въ именiи, — томно сказала Любовь Димитрiевна, — даже ананасы разводили… Подумайте въ Рязанской губернiи — ананасы… Натурально въ оранжереяхъ… у насъ были таки садовники… Своего ценить и хранить только никакъ не умели… — А помнишь, Люба, сушеный горошекъ… Какая прелесть!.. И всегда и зимою и летомъ… — Вообще сушеныя овощи… Славились… На Казанской улице былъ спецiальный магазинъ… Чего, чего тамъ не было. Немо, казалось, не слушалъ. Онъ смотрелъ въ синiе глаза хозяйки, но мысли его были далеко отъ сушеныхъ овощей. Едва кончили лимонное желе — оно къ великому огорченiю Любови Димитрiевны не удалось и было жидкимъ, — капитанъ Немо поднялся. — Простите, Любовь Димитрiевна, мы должны ехать. Насъ ждутъ дела. Спасибо за чудный вашъ обедъ. Давно я такъ не елъ. — Ахъ, помилуйте, пожалуйста… И желе не удалось. He надо было его и делать… Тепло очень стало, а льду у насъ нетъ. Вы бы хотя еще чаю напились. Чай готовъ. Вода въ чайнике кипитъ. Мы бы на вольномъ воздухе подъ липками… Очень бы хорошо… Капитанъ Немо решительно отказался отъ чая. — Ну, до свиданья, — сказала Любовь Димитрiевна и добавила по привычке: — пока!.. Вспыхнули фонари машины, уперлись яркими лучами въ пустынную деревенскую улицу, где все дома давно спали крепкимъ сномъ. Машина мягко и безшумно тронулась и покатилась въ глубокую балку, где подъ ея огнями серебряными облаками клубился туманъ. Немо молчалъ. Ранцевъ смотрелъ въ окно, на темныя поля, на мелькавшiе мимо стволы деревьевъ. Онъ вздрогнулъ, когда Немо вдругъ коснулся его ноги. — Ты хорошо знаешь Пиксанова?… Какъ ты думаешь, можно ему въ наше отсутствiе поручить эту радiо станцiю? — Я знаю, что онъ очень честный человекъ. — Ты говоришь… Мне этого довольно… Опять молчали. Каждый отдался своимъ думамъ и соображенiямъ. По Парижу мчались съ большою скоростью. Мокрыя улицы были пустынны. Иногда попадались, какъ тени скользящiе по нимъ парные велосипедисты полицейскiе, совершавшiе объезды. Когда прiехали домой, хотя было уже за полночь, Немо не отпустилъ Ранцева. Онъ уселся съ нимъ въ нижнемъ кабинете и диктовалъ ему: — Отъ «Олида» — ветчины Парижской восемь тоннъ… Солонины свежей… Все, Петръ Сергеевичъ, надо предусмотреть… Насъ, помнишь, учили: — «едешь на день, а бери хлеба на неделю», какъ мы это все основательно позабыли… Записалъ: — ветчины… Сухарей морскихъ сто ящиковъ. |
