— Своимъ изобретенiемъ, — несколько торжественно сказалъ Лагерхольмъ, — я привелъ къ нолю значенiе радiо телеграфа на войне. Это, какъ ваши лучи, взрывающiе аэропланы… Все это упрощаетъ войну… Богъ дастъ — сделаетъ ее невозможною. Такъ же, какъ и вы, — внушительно добавилъ финнъ, — я работаю для мира. И все мои изобретенiя, какъ и изобретенiя всехъ насъ — это война — войне!

XIV

Теплая майская ночь наступила. Капитанъ Немо и Ранцевъ, провожаемые Лагерхольмомъ, Шулькевичемъ, Ваничкой Метелинымъ и отцомъ Ѳеодосiемъ вышли изъ лесного дома и сели на лошадей.

Луна молодякъ торчала надъ лесомъ. Часто вспархивали фазаны, пугая лошадей тревожнымъ крикомъ и шумомъ крыльевъ. Белесая пелена тумана стлалась надъ папоротниковыми полянами. Небо было глубоко и прозрачно. Лесные звуки были полны неразгаданной тайны.

То, что виделъ эти дни Ранцевъ глубоко его волновало. Такъ все это было необычайно и, пожалуй, страшно. Какъ устроилъ Немо, что въ кипящую, суетящуюся жизнь Францiи вклеилъ, вклинилъ незаметно свою жизнь? Вставилъ мощно работающую невидимую организацiю, которой никто еще не доискался.

Профессоръ Вундерлихъ только что сказалъ про него: — «генiй». Действительно было нечто сверхъ человеческое во всемъ размахе работы капитана Немо. Онъ собралъ свое «варьете»… Кругомъ шла Русская эмигрантская обывательская жизнь. Благотворительные балы, юбилеи, панихиды и похороны, свадьбы и разводы, речи на банкетахъ, взбадриванiе самихъ себя, что такъ метко назвадъ Степа Дружко «уралиномъ». Печатались листки, книги, брошюры, писались и покрывались тысячами подписей воззванiя — «слезницы» къ Лиге Нацiй. Возжигали пламя на могиле чужого неизвестнаго солдата, читали доклады, устраивали съезды, шли лекцiи и рефераты; младороссы ссорились съ евразiйцами, законопослушные предавали проклятiю «непредрешенцевъ», академики были академически важны, торгово-промышленники чемъ то торговали и промышляли… Шла жизнь и не было жизни. Казалась она миражемъ. Вся работа была, какъ работа машины на холостомъ ходу. Ибо не было главнаго — Родины. Не для чего и не для кого было работать. Все для чего то собирали деньги: — «для Родины»… И, какъ собирали многiе, то и собирали такъ немного, что ничего нельзя было на эти деньги сделать. И все боялись сказать главное, что, если борьба, то будутъ и жертвы. Этотъ человекъ — капитанъ Немо, кого такъ давно и хорошо зналъ Ранцевъ и кого съ детскихъ летъ привыкъ уважать и ценить сумелъ собрать людей и готовился и къ борьбе и къ жертвамъ. И все это прикрылъ шутовскимъ колпакомъ: — «кинематографическое общество «Атлантида»…

Въ аллее акацiй прянъ и душенъ былъ ночной воздухъ. Отъ полей и луговъ шелъ нежный и влажный духъ ростущей травы. Нигде не было жилья и только далеко, далеко, на Парижской дороге вспыхивали и мчались, обгоняя другъ друга, яркiе огни автомобильныхъ фонарей.

Тамъ неслась страшная европейская «культурная», торопящаяся жизнь. И такимъ противоречiемъ съ нею былъ мерный, ровный и бодрый шагъ лошадей, тихое поскрипыванiе седелъ и мирный сумракъ уснувшихъ полей. Было хорошо молчать и думать подъ ровное, осмысленное движенiе разумныхъ животныхъ.

На ферме Пиксанова приветливо горели огни. Изъ сарая, где заперты были молодыя куры, слышался мелодичный пискъ, и на огороде робко, по весеннему квакали и урчали лягушки.

Въ просторной комнате съ кафельнымъ поломъ, на кругломъ столе, подъ электрической грушей было накрыто на пять приборовъ.

Любовь Димитрiевна подала дымящуюся миску Русскихъ щей. Она причесалась и принарядилась. Она была теперь «барыней», женой гвардейскаго офицера, хотя и подавала сама отъ плиты блюда самою изготовленнаго ужина.