— «Русланъ и Людмила», — благоговейно прошепталъ Шулькевичъ.

Ранцевъ закрылъ глаза. Ему казалось, что онъ не только слышитъ, но и видитъ то, что происходитъ въ театре. Передъ нимъ всталъ громадный зрительный залъ стараго театра, того театра, который не зналъ никакихъ большевиковъ. Онъ вдругъ увидалъ нарядные туалеты дамъ, офицеровъ въ ихъ красивыхъ формахъ и чинно сидящiй внизу подъ рампой оркестръ, На мгновенiе оркестръ смолкъ и сейчасъ же заигралъ allegro.

Нежный теноръ, — Шулькевичъ, который все зналъ, прошепталъ: — «Собиновъ» — вступилъ съ оркестромъ:

И хоръ, — какъ отчетливо въ этой усовершенствованной Лагерхольмомъ мемране былъ онъ слышенъ — принялъ отъ тенора и продолжалъ:

Четко и ясно, такъ, что каждое слово можно было разобрать, пелъ Баянъ — Собиновъ:

— Подумать только, — тихо сказалъ Шулькевичъ, этo слушаютъ въ советской Москве!

А Баянъ уже отвечалъ хору:

Въ комнате темнело. Майскiй вечеръ надвигался, Немо поднялся, чтобы ехать. Лагерхольмъ сказалъ ему:

— Подождите, если можете, до конца действiя. Самое главное впереди. Мне есть чемъ похвастать передъ вами.

Капитанъ Немо покорно селъ.

Действiе кончалось. Шелъ финалъ перваго акта. Мощнымъ басомъ призывалъ Светозаръ:

Еще оркестръ давалъ последнiе аккорды, какъ деревянно защелкалъ аппаратъ — раздались апплодисменты. И сейчасъ же, заглушая ихъ изъ той же мембраны, что передавала оперу, которую играли въ Москве послышался молодой, изступленный, восторженный голосъ:

— Богъ будетъ воевать съ безбожниками… Онъ истребитъ ихъ огненнымъ дождемъ… Вся вода обернется кровью… Зачемъ гноитесь въ кол-хозахъ?… Рвите жидовскiе путы. Берите свободу, станьте надъ коммунистами. Россiя безъ Царя?… Это невозможно… Этого никогда не будетъ!..

Дальше ничего не было слышно. Пошли перебои, трескъ и щелчки.

— Глушатъ аппаратъ, — сказалъ спокойно Лагерхольмъ. — Они никогда не догадаются. кто и где говоритъ это.

Капитанъ Немо внимательно посмотрелъ въ глаза Лагерхольму.

— Послушайте, — сказалъ онъ, — неужели то, о чемъ вы мне говорили, вамъ, наконецъ, удалось? Ведь ры сами тогда считали, что это почти невозможно.

— Да, почти… Теорiя отраженныхъ волнъ была совсемъ неразработана. И мне пришлось много, очень много поработать, прежде чемъ я достигъ техъ результатовъ, что вы видите здесь. Это говоритъ на верху нашъ пропащiй актеръ Ваничка Метелинъ. Его голосъ, какъ въ зеркале отражался въ Московскомъ аппарате, поставленномъ въ Большомъ театре и мы заставляемъ советскiй аппаратъ работать для насъ.

— Это великолепно, — съ силою сказалъ капитанъ Немо. — Это одно изъ величайшихъ вашихъ изобретенiй въ области радiографiи. Вы это давно начали здесь?

— Я работаю дней пять. Но я долженъ быть крайне осторожнымъ, чтобы французская станцiя, на беду она такъ недалеко отъ насъ, не уловила своими сетями место нашей станцiи. Конечно, въ этомъ лесу насъ не сразу найдутъ, да и лесники насъ предупредятъ. Мы все успеемъ припрятать и даже уйти изъ леса. За все ответитъ отецъ Ѳеодосiй.

— Богъ не допуститъ, — кротко и распевно проговорилъ стоявшiй въ углу монахъ. — Господь оборонитъ и не дастъ дiаволу посмеяться надъ нами.

Капитанъ Немо всталъ и, протягивая руку Лагерхольму, сказалъ:

— Я не ошибся въ васъ… Вы генiальны… Я не спрашиваю васъ, какъ вы достигли этого. Это ваша тайна. Но я понимаю, какое страшное значенiе будетъ иметь оно на войне. Вы заставите аппараты противника говорить все то, что скажете вы у себя. Вы собьете все планы, уничтожите все распоряженiя…

— Своимъ изобретенiемъ, — несколько торжественно сказалъ Лагерхольмъ, — я привелъ къ нолю значенiе радiо телеграфа на войне.