Всеми занятiями руководилъ Ранцевъ. Онъ и вообще игралъ большую роль — заместитель капитана Немо. Ранцевъ требовалъ чистой веры. Онъ постоянно повторялъ Суворовскiя поученiя: — «безверное войско учить — железо перегорелое точить»…

Нетъ, — большевиками отнюдь не пахло… Но временами страхъ охватывалъ Нордекова… А что, если собрали головку эмиграцiи и притомъ головку молодую, не ту, что сама опадетъ, и правда, отвезутъ ее вместо острововъ Галапагосъ въ Одессу, или въ Новороссiйскъ?… Ведь и Ранцевъ могъ быть обманутъ, какъ былъ обманутъ Кутеповъ.

Очень подозрительно было и то, что въ роте два рзвода были иностранцы. Зачемъ?… А вотъ, чтобы связать и укротить непокорныхъ… Да, поистине, если такъ — какой дiавольскiй планъ!

Надо было быть на чеку, чтобы не попасть въ Чеку.

И дома, на вилле «Les Coccinelles» тоже приходилось быть постоянно на стороже.

Агафошкинъ со внукомъ Фирсомъ поступили въ кашевары роты. Ферфаксовъ ихъ охотно принялъ. Полковникъ попробовалъ уговорить поступить въ роту и сына. Ему было прiятно, чтобы и сынъ его испыталъ военную муштру и чувство строя, хотя бы и кинематографическаго.

Разговоръ былъ общiй, за чаемъ, после ужина. Говорить на вилле «Les Coccinelles» наедине было безполезно. Стены слышали.

— Ты, Шура, сколько теперь зарабатываешь? — спросилъ полковникъ.

— Теперь, кризисъ… Хорошо, если въ день тридцать франковъ очистится, — хмуря брови узко поставленныхъ глазъ, сказалъ Мишель Строговъ.

— Значитъ — всего девятьсотъ.

Мишель промолчалъ. Открывать тайну своего заработка онъ считалъ лишнимъ, а таблицу умноженiя его отецъ вероятно зналъ не хуже его.

— Поступай, братъ, ко мне въ роту. Полторы тысячи чистыхъ на всемъ готовомъ.

Мишель Строговъ уставился на отца немигающими желтыми глазами.

— Зачемъ?…

— Все обломаемъ тебя. Человекомъ сделаемъ. Можетъ быть, когда еще и пригодится.

— Я и такъ человекъ. Я свою карьеру ясно вижу. Буду боксеромъ. Миллiоны зрителей, гулъ толпы… Я видалъ это… Все равно, что богъ… Кумиръ толпы…

— Ну… а представь себе.. Вотъ такъ незаметно съорганизуются полки… И пойдемъ спасать Россiю.

Ответъ Мишеля былъ резокъ и неожиданъ. Онъ бичомъ ударилъ по сердцу полковника.

— На что мне Россiя?… Полковникъ не сразу нашелся, что стветить. Мамочка зловеще улыбалась. Ольга Сергеевна сидела, опустивъ глаза, и такая усталость, такая скорбь и безразличiе ко всему были на ея лице, что полковникъ не могъ на нее смотреть.

— Что ты говоришь, Шура?

— Я говорю то, что знаю. Повидавъ Европу, поживъ во Францiи, я никогда и ни за что не поеду въ Россiю, какая она тамъ ни будь… Я французскiй подданный.