— Ну, зачемъ же уплотненныя квартиры, — сдерживаясь и стараясь быть спокойнымъ, говорилъ полковникъ. — He будетъ большевиковъ, не будетъ и уплотненныхъ квартиръ. Все устроится и тамъ по настоящему. И это нашъ долгъ все это устроить.

— Съ кинематографическою ротой, — съ иронiей сказалъ Мишель Строговъ. — Нетъ… Я знаю… Это всегда такъ и будетъ. И Лена говорила то же самое. Большевики овладеютъ всемъ мiромъ. Бороться съ ними безполезно.

— Значитъ они овладеютъ и Францiей?

— Нетъ, Францiей они не овладеютъ.

— Почему же?… Если всемъ мiромъ, то и Францiей?

— Францiя уже пережила большевизмъ. Она къ нему иммунна. Это, какъ детская болезнь. Корь, или скарлатина. Францiя уже перенесла ее.

— Но Германiя?…

— Въ Германiи большевизмъ будетъ. Повторяю: — бороться безполезно. Я не Донъ Кихотъ, чтобы сражаться съ ветряными мельницами.

— Но, Шура, — вмешалась въ разговоръ Ольга Сергеевна. Ей жаль стало полковника. — Никто не говоритъ ни о какой борьбе. Папа предлагаетъ тебе поступить въ его роту, чтобы сниматься для кинематографа.

— Не желаю.

Леночка съ восхищенiемъ смотрела на двоюроднаго брата. Въ эти минуты она была влюблена въ него по настоящему. «Вотъ это герой», — думала она. — «Подлинный современный «типъ».

Эти дни она молчала. Сложная и трудная работа шла въ ея душе. Живя въ Советской республике, Леночка съ детства усвоила, что надо доносить. Она знала, что все другъ на друга доносятъ, и въ школе, где она училась — это было принято. Прiехавъ въ Парижъ, Леночка убедилась, что здесь доносить какъ то не ловко, да и некуда. Въ Троцке пошла въ домовый комитетъ и сказала, что слышала, какъ такой то говорилъ то то. А здесь, кому что скажешь? Домового комитета не было. На ихъ вилле не было даже консьержки… Хозяинъ — Леночка это сразу, точно зверинымъ чутьемъ учуяла — никакими Русскими делами не интересовался. Да и о чемъ доносить?… Все и событiя то были, что ощенилась Топси, и никто не могъ уничтожить ея щенятъ. Пришлось самой Леночке этимъ заняться.

Теперь было другое. Теперь была — тайна.

При одной мысли раскрыть, овладеть этою тайной сердце Леночки трепетало, и смуглыя щеки пробивались темнымъ румянцемъ. Она слышала, какъ ея тетка сказала, что у нея фотоженичная наружность.

После чая, когда втроемъ: — мамочка, Ольга Сергеевна и она помыли посуду, и полковникъ съ женой ушли въ свою комнату, а мамочка стала укладываться спать, Леночка уселась передъ зеркаломъ, подперевъ кулаками щеки. Большiе, карiе, слегка косо поставленные глаза — въ Олтабасовыхъ текла татарская кровь, — устремились въ ихъ отраженiе. Они блестели алмазными искорками. Ротъ былъ маленькiй, пухлый — имъ можно десятиметровый поцелуй изобразить, какъ Сюзи Вернонъ — долго, долго впиваться въ губы, потомъ медленно оторваться, отодвинуть лицо и приложить пальчики къ губамъ партнера… Очень красиво!.. Очень даже красиво!.. И она можетъ… А ведь это миллiоны?…

И правда она не хуже Лили Дамита, а уже Ольга Чехова, или Киса Куприна!.. Нетъ, если ее хорошенько прiодеть, волосы завить не самой, а у хорошаго парикмахера, укрепить и удлинить ресницы особыми мазями — не хуже будетъ. Но для этого надо, чтобы ее кто нибудь представилъ туда, где берутъ артистокъ кино.

Изъ советской республики Леночка вынесла убежденiе, что большевики всемогущи. Заграницей это убежденiе въ ней окрепло. Она ихъ не боялась.